Л.А. Есть художники, которые способны только делать красоту, и больше ничего. Их нужно оставить в покое и дать им возможность заниматься этой самой красотой. А есть те, кто помимо этого могут еще и управлять производством этой красоты, и вести свой бизнес. Вот я как раз такой человек. Каждый мой день расписан по часам, а каждый час делится на две части – художественную и организаторскую. У меня была драма в жизни: я в юности поругался с одним известным режиссером и решил, что никогда в жизни больше не буду заниматься театром, что я ненавижу театр…

Д.Х. Это кокетство!

Л.А. Нет. Когда я так решил, я пошел на факультет менеджмента, чтобы научиться управлять своей жизнью. Правда, быстро понял, что это не совсем мое – там математики много, и это вообще профессия, к которой тоже должен быть талант. Но у меня оказался талант к дизайну. Тогда я поехал в Англию и закончил Central St.Martin. Это очень известное место, в котором училось большинство ведущих мировых дизайнеров, работающих в индустрии моды. А сегодня я часто работаю для театра, потому что есть такая вещь, как призвание, от которого никуда не денешься. Если твое призвание – печь блины, ты можешь закончить хоть академию художеств, но все равно будешь печь блины.

Д.Х. Самое главное – понять, что тебе дано, и делать это всю жизнь. Мне вот дано детей растить.

Л.А. А я не понимаю детей – их и нет в моей жизни никаким образом. Но я вернусь к театру. Там, как известно, есть два входа – служебный и парадный. Пленяемся мы парадным входом, но когда заходим с черного, вся красота театра пропадает. И мы, оформители спектаклей (назовем нас «техническими службами»), с одной стороны, должны оставаться художниками и производить некий творческий продукт, а с другой, оставаться ремесленниками, исполнителями воли режиссера. Получается, что мы творим не свое, а чье-то, как проекторы, функционально транслируем. Но что же делать – кино и театр манят, не отпускают. Меня друзья часто просят помочь оформить какую-нибудь постановку, и я помогаю, раньше даже без денег соглашался, инвестируя в спектакли своим трудом.

Д.Х. Вы настолько четко многие вещи в профессии оговариваете и знаете - я преклоняюсь. А в моем характере, наоборот, больше расплывчатого. Но я не согласна по поводу бесплатной помощи: нужно работать «за дорого», а деньги можно потом отдавать… да хоть на благотворительность. Потому что, если работать бесплатно, это никто не ценит.

Л.А. «Не для заработка» и «за бесплатно» - это разные вещи. Мы же готовы заплатить за вкусные чай-кофе-булочки.

Д.Х. А если нет, значит, они вам не очень-то нужны. Я работаю только за деньги и не понимаю, как можно работать за любовь к творчеству и к прекрасному.

Л.А. Такое нужно искоренять, а то люди бизнеса тебя не поймут. Я не вижу ничего зазорного в том, чтобы зарабатывать «на простых людях», и готов, чтобы зарабатывали и на мне.

Д.Х. А я, наверное, не умею продавать свои работы: никогда себя никому не предлагала. А зачем? На это существуют галеристы. Я просто выполняю заказы. Мне сейчас не терпится закончить «молочную историю» с кормлением грудью и взяться за дело. Не то что я люблю своих детей больше, чем свою работу, просто они сейчас более беспомощны, требуют больше внимания. Соплей у них, например, весной все больше и больше…

Л.А. На улицах Питера всегда отвратительно: у нас почти каждый день погода - дрянь. Но это, наоборот, стимулирует окружающих к созданию и созиданию красоты. Хотя ее сложнее хранить. Несмотря на кризис, всем одеваться надо. Это как пирожки: много денег – ешь вкусные, мало – невкусные, но не есть вообще ты не можешь. Так же и с одеждой: все хорошо – носишь красивую, все плохо – обычную. Но почему мы решили, что «страшная сила – красота» существует для всех?

Д.Х. Это для тех, кто хочет быть красивым. А ведь не все хотят!

Л.А. У нас есть прекрасный музей Эрмитаж, источник красоты, доступный, удобно расположенный в центре города. В него толпами загоняли раньше рабочих и колхозников. Добровольно туда никто не пойдет.

Д.Х. Неправда. У моей четырехлетней дочки недавно был день рождения, и единственное место, куда мы с ней захотели пойти, был Эрмитаж. Дворцовая красота ее потрясла.

Л.А. Нет ничего плохого в том, что Рембрандт не висит у каждого дома, хотя красота нам очень нужна – в быту, в одежде и в обуви. Кто-то ищет красоту в журналах и Интернете. Красота в одежде рассчитана на приобретение: купите пальто, не хватает – купите блузку, не хватает – купите хотя бы брошку.

Д.Х. А я очень люблю старые вещи, винтажные.

Л.А. Откуда, по-вашему, берется этот самый винтаж? Он рождается. Мы его создаем. Только сейчас это новые вещи, а через десять лет они состарятся. Вот что вам нравится в старых вещах?

Д.Х. Время. Когда я его вижу, могу почувствовать.

Л.А. А дорожный знак советский вам тоже нравится, что ли? Который выкинули на помойку?

Д.Х. Мне нравится мое впечатление от него.

Л.А. Значит, вам нравится не время, а энергетика вещей поживших.

Д.Х. У дорожного знака, что, судьба может быть?

Л.А. Может. Но согласитесь, вряд ли вы потащите его к себе домой, чтобы любоваться.

Д.Х. Но какая-нибудь шаль старая с блошиного рынка может быть очень красива, правда?

Л.А. Да в чем красота старой, проеденной молью шали? Сейчас понятие красоты в одежде запутано компаниями, которые производят массовую одежду. Нам говорят: «Это круто». И мы идем, как зомби, покупать ширпотреб или секонд-хэнд. Но это мешает развитию естества, личности. В этом сезоне, например, решили больше яркого цвета в дизайн одежды добавить. А то мы от своей любви к черному и серому уже стали похожи на какие-то карандашные наброски… Я не хочу сделать всех поголовно красивыми. Но выборочно – да. С корыстной целью: чтобы мне было комфортно, чтобы я встречал вокруг единомышленников, которые тоже хорошо выглядят, чтобы было с кем поговорить…

Д.Х. А я работаю исключительно для уюта. Не домашнего даже, а душевного.