cover

Скачать последний номер
PDF
JPG
Архив номеров
Интересное в номере
Общество
Раз, два, рептилоид заберет тебя
Событие
Проект на вырост
14/04/2012

Я.ГЫРДЕВ. Россия есть мир в себе


Я.ГЫРДЕВ. Россия  есть мир в себе

Болгарский театральный и кино-режиссер Явор Гырдев рассказал обозревателю PULSE зачем ему нужен театр и какие представления о России ошибочны

 

—Первый вопрос по поводу ваших спектаклей. Список внушительный и разнообразный — от Шекспира до Камю и Макдонаха. Но преобладает драматургия ХХ и XXI века. Более ранние пьесы у вас встречаются реже. Почему так?

— Честно говоря, ХХ век для ме-ня — это уже классика, классика модерна. Когда самому надо рассуждать по поводу драматургических предпочтений, трудно наметить какую-либо тенденцию. Стараюсь отвечать своему текущему интересу. В театре мне важно удивлять себя и провоцировать. То есть так выходит, что время от времени я ставлю Шекспира. И для меня в этом нет никакого конфликта. А иногда хочется поставить чью-нибудь самую последнюю пьесу. Но не потому, что последняя, а потому что если по прочтении она мне нравится, то я пытаюсь доказать, что это самый лучший текст в мире. И все.

— Правильно ли я понимаю, что вы выбираете пьесы, отвечающие вашему внутреннему состоянию?

— Не только. У меня есть такие проекты, которые лежат в кармане 10 и даже 14 лет. Вот буду ставить «Гамлета» в Национальном театре в Софии. Этому проекту больше 10 лет.

— Ваши спектакли часто «встряхивают» зрителя. Заставляют его напрягаться чуть ли не физически. К примеру, в «Человеке-подушке» актеры играли в стеклянном кубе, а зрители слушали их через наушники. Нравится мучить людей эмоционально?

— Я бы не сказал, что муки там физические. Нравственные. Зрителей ставят в некомфортное положение — нечто вроде соучастия. Они чувствуют себя виноватыми в происходящем, в том, за чем наблюдают. Это же принцип трагедии — соучастие. Мне всегда казалось: если не погружаться глубоко, театр не станет событием. Останется на уровне внешнего общения. Даже если театр умный, но не задевает чего-то сокровенного, то он так и остается в рамках комфортного переживания.

— А были, например, случаи, когда кто-то из зрителей бросался к кубу и пытался сломать его, чтобы остановить происходящее? Потому что невыносимо смотреть…

— Нет, невыносимо было артистам. Они находились в замкнутом пространстве. Зеркальном к тому же. Видели лишь свои отражения. И не знали, что происходит с публикой, не слышали ее.

— И не ощущали ее реакцию?

— Да! Как в вакууме. Не ощущали ничего. Они были погружены в реальные обстоятельства и никак не могли проверить реакцию людей, как идет спектакль. А зрители, разумеется, чувствовали, что есть некая манипуляция, но манипуляция с артистами, а не с ними. Чувствовали себя словно в зоопарке: какие-то звери сидят в замкнутом пространстве, что-то делают. И вот мы становимся свидетелями этого действа. Возникает чувство, что человек делает нечто неправомерное в моральном смысле.

— Вы имеете в виду зрителей?

— Да. А это нужно для пьесы. Именно тогда эти вопросы становятся личными. А не каких-то неведомых персонажей.

— «Канкун», который сейчас репетируется в «Приюте комедианта», вторая ваша российская постановка Жорди Гальсерана. Испанская пьеса лучше отражает какие-то российские реалии?

— Гальсеран владеет жанром трагикомедии. И в его пьесах есть точно нащупанная примета современного человека — ролевые игры. Он раскрывает людей, живущих параллельной жизнью — в фантазиях. И она оказывается более полноценной. В «Канкуне» есть метафизический уровень. Некоторым авторам удается так писать — вроде ничего особенного, простые вещи, обычные люди, а внутри открывается что-то весьма специфическое, близкое нам. Вот здесь такое есть, и мне это нравится. Ведь это означает понимание человеческой природы. Нащупывать ее очень здорово с артистами, которые хотят того же.

— Среди ваших постановок есть спектакль с режущим слух названием — «Урод». Там герой пытается быть своим среди чужих. Но становится чужим среди своих. При каких-то обстоятельствах можно сделаться хамелеоном. Но если так происходит все время, то потеряешь в итоге себя. Правда, если есть что терять.

— Да, конечно. И там еще более жесткие условия — человек буквально меняет свое лицо и таким образом теряет себя. Все покупают такое же лицо, а он становится никем. Прежде это был изгой, не принимаемый обществом. Из-за отталкивающей внешности. Герой пытается изменить положение. А став эталоном, снова остается в одиночестве. Теперь уже из-за красоты.

— А вот как быть в жизни с такими вещами? В театре все-таки легче.

— Театр в этом смысле не отдельное явление. Пьесы вообще-то про жизнь, отражают проблематику настоящего. Я потому и занимаюсь театром. Пытаюсь осмыслять проблемы, рефлексировать, рассуждать через спектакли. Чтоб понять их. Но если кто-то спросит совета — я, наверное, не смогу его дать.

— Немного поменяем тему. В России жизнь сейчас очень бурная, какие-то события без конца происходят. Но у меня иногда возникает чувство — либо мир уже сошел с ума, либо настойчиво движется в ту сторону. А вам как?

— Это не просто. Я же смотрю на все, как на чужое. Но при этом, кажется, понимаю, в чем дело (смеется). А вот обобщать насчет мира не могу — куда он идет. Мне кажется, Россия есть мир в себе. С определенными закономерностями, действующими именно здесь. У российской жизни свои особенности, в которых следует разбираться — почему так, а не иначе. Особенно если ты иностранец. Я всегда очень осторожен по поводу обобщений о России. Потому что вне ее иногда рождаются банальные клише для объяснения политической ситуации. Что не дает цельной картины. Будучи сейчас в России, вижу, что стереотипы эти не срабатывают.

— Какие, например?

— Ну есть такие. К примеру, Россия — какая-то совершенно особая страна и особая система, непригодная для нас. Мы боимся этой системы. Надо признать, бояться есть чего. Что здесь хаос, запертый на большой территории. Хорошо бы, чтоб он и не выходил отсюда. Потому что страшно. Еще одно наивное представление: люди здесь каждый день борются с режимом. Не учитывается, что большинство вообще-то голосует за него. Что все по природе настроены против и не учитывается факт русской независимости. Риторика здесь работает наоборот. Такое вот недоразумение. Передо мной стоит задача понять — почему так. Хотя не могу сказать, что я в ситуации глубоко. Есть внутренний конфликт, который всегда был в России. Вот еще такая мысль — здесь сочетается несочетаемое. Некоторые говорят, что в этом и беда. Но если быть пуристом, то такой точки зрения придерживаться сложно. Возникает иллюзия, что Россия извечна. У нее собственный путь развития, а остальные зачеркиваются. К тому же они враждебные. Такого типа изоляционизм никогда не сработает. Так же, как не сработает наивная вера, что это общество сразу превратится в демократическое. Мол, все этого хотят. Легли сегодня спать, а наутро встали демократами. По-моему, эти стереотипы слишком просты, чтобы объяснить ситуацию.

— И вот не могу не спросить про фильм «Дзифт». Почему вы решили, скажем так, театру немного изменить? Чего-то недоставало в театральном языке? Или просто решили попробовать что-то новое?

— (смеется) Решил попробовать что-то новое. Не вижу никакой вражды у этих искусств. И не думаю, что переход из театра в кино есть какая-то большая перемена, генеральная. Просто вопрос использования разных средств. Мне нужно было попасть в новую ситуацию и задать себе новую задачу. Это был новый этап, который я принял и постарался сделать фильм самым лучшим образом.

— И последний вопрос — в кино еще будете работать? Вернетесь?

— Планы есть. В определенный момент вернусь. Очень трудно собрать деньги на картину и прочее. Но у меня есть проекты, и в определенный момент займусь ими. Вот только хочется, чтобы фильм получился правильным. Такой, какой я бы действительно хотел сделать.

— Но с «Дзифтом» же удалось!..

— Да, удалось, но нельзя пытаться второй раз войти в ту же реку. Так что я сейчас в поисках другой реки… Когда найду, тогда и посмотрим.

Наталия Эфендиева

ОБСУЖДЕНИЕ

Комментариев к данной записи еще нет
Ваш комментарий может стать первым
Добавить комментарий